Открытка от Сони в Минск. На штемпеле видно, что послано из Сморгони, 4 июля 1906 года. Иллюстрирует пьесу Максима Горького «На дне». Интересно, 1906 год.
«Милая Соня. Я шлю Вам мой сердечный привет, кланяйтесь от меня родителям, Якову, Лизе и остальным друзьям. Все домашние кланяются Вам. Соня».

На штемпеле 20.12.1914 г. Послана от матроса Соловьева Павла Ивановича из 17-ой роты 2-го взвода в г. Петроград Деребинскому Казимиру в Экипаж высших курсов 2-ой Балтийской флотилии. Почерк неразборчив, но можно по некоторым словам догадаться, что это поздравление с Рождеством Христовым и наступающим Новым годом. Видимо, откуда-то с фронта, так как можно разобрать слова, что на войне он служит два месяца.

26 января 1915 года, из Москвы прапорщику Федору Ивановичу Борисову открытка:
«Привет из Москвы далекому от меня моему… (неразборчиво). Скучно, пишите, если хочется, письма».
На лицевой стороне: «Люблю безумно, получив письмо, целую крепко».

Недавно перебирала жена альбомы, оставшиеся у нас после смерти ее матери. Видимо, искала фотографию, понадобившуюся для каких-то надобностей своих. И в развале всего, что накопилось за годы у тещи (а она была человеком аккуратным и собирала все, начиная с корреспонденции и заканчивая марками, записывала в тетрадочку популярные в те уже теперь далекие 50-70 годы песни – жаль, что многое пропало) обнаружила открытки. Я отобрал наиболее интересные, просмотрел: там были и открытки с начала 20 века, и открытки, которые она посылала мужу уже после войны, и многое другое. Уже постирались записи тех строк, а иные разобрать очень трудно, тем более, что некоторые написаны еще до революции, но я постараюсь донести до вас то, чем жили люди 50, 60, а то и все 100 лет тому назад. И уже никогда не разобраться, каким образом они попали в одну стопку, чем были связаны между собой, эти открытки из прошлого.

Увы, с тех пор, как мы познакомились в нашем рассказе с Д’Ерманьяном и тремя израильтерами, произошло много событий, а главное – прошло много времени.
Не то, что д’Ерманьян не умел пользоваться обстоятельствами, но сами обстоятельства сложились не в пользу д’Ерманьяна. В пору, когда он жил одной жизнью со своими друзьями, он был молод и мечтателен. Это была одна из тех тонких, впечатлительных натур, которые легко усваивают себе качества других людей. Азос заражал его своими юмористическими рассказами, Лезос – документальными повестями для детей, Бизос – театральными антрактами на «Марсе» и елочными базарами на улице Машкова. Но Азос первым его покинул, удалившись на поприще театральной деятельности, доставшейся ему в наследство: вторым ушел Бизос, поддавшись уговорам некой дамы; последним ушел Лезос, сославшись на невозможность присутствия в местах проживания сайта д’Ерманьяна. И д’Ерманьян, всегда представлявший свое будущее нераздельным с будущностью своих трех приятелей, оказался одинок и слаб; он не имел решимости следовать дальше путем, на котором, по собственному ощущению, он мог достичь чего-нибудь только при условии, чтобы каждый из его друзей уступал ему, если так можно выразиться, немного электрического тока, которым одарило их небо.