ВЕНИАМИН ДОДИН
 … С ума сойти! Это же так трудно – рассказывать про себя, - начала Нина. Действительно, решиться рассказывать о событиях давности многолетней… «Вспомнить» их, когда ты была младенцем. А потом росла. И знаешь обо всём сперва по рассказам тогда таких же, как ты, … старше быть может. Родители молчали. Не хотели травмировать нашу психику. Все ж таки, мама успела пройти пятилетний курс Смольного. И в психологии разбиралась. Конечно, они боялись озлобить нас. Кроме того, в семье, где верховенствовала мама, - да и отцовская ментальность дорогого стоила - не приняты были эмоции при упоминании о постигшем всех нас. Эмоции были дурным тоном. Эмоционируя, - говорила мама, - можно самим, - не приведи Господь!, - опуститься до кальсонеров. Потому почти всё, что я знаю о судьбе семьи до моего рождения и до времени, когда сама стала понимать происходящее со мною, и вокруг, узнавала от взрослеющих дядек, младших братьев папы.
Уже взрослой, когда не стало мамы, отец позволил мне прочесть её записи. В сущности, они были принципиальным – «вот, возьму и поведу дальше!» – продолжением «Подённой книги записей (Дневника) женщин-Адлербергов», начатого пра-прабабкой моей Юлией Феодоровной (Анной Шарлоттой Юлианой фон Баггехофвудт-Адлерберг, в русской транскрипции – Багговут) ещё при Екатерине Великой, в начале 90-х годов 18 века.
Незадолго до своей кончины Николай Владимирович в Мюнхене Дневник этот издал. Несколько экземпляров его попали в Россию. Маме тоже.
И я могла читать его. И вообще, - как Адлербергша, - могу использовать сведения из него хотя бы вот в этом своём рассказе. Ни в коем случае, естественно, не внося в такие купюры с деталями быта элемента драматизма, тоже тона дурного и нам противопоказанного.
Сама я, вырастая, никогда никаких дневников не вела. Кажется, родители мои мне не советовали этого. И ещё не знакомая с Давидом Самойловичем Самойловым-Кауфманом, будущим нашим другом, знала, что «В двадцатом веке дневники/ не пишутся, и ни строки/ потомкам не оставят/. Наш век ни спор, ни разговор/, ни заговор, ни оговор/ записывать не станет».
Уж и не знаю, что случилось бы с оставшимися после 1981 года в России моими Адлербергами? И с теми, кто сохранился после Первой мировой и Гражданской войн, где полегло Бог знает сколько моих родных, с началом царствования Александра Третьего отдавших предпочтение военному поприщу, как оказалось, в совершенно мирное царствование. Только дядя мамы Николай Николаевич был дипломатом. В 1916 вернулся отозванным. Но в Петрограде, сошедшем с ума на «немецкой, - скорей всего, - почве», отношения к нему никак не имевшей, ко двору пришелся. Сел за воспоминания. После переворота 1917 был неожиданно разыскан Чичериным и Троцким. И приглашаем ими аж в члены коллегии большевистского МИД. Но теперь ему не пришлись, они сами…
В конце 1921 он окончательно вернулся на Волынь, где обретались мама с бабушкой Марфой, Мартыном Николаевичем и Надеждой Николаевной, мачехой его. Жили они под Старой Гутою за Кременцом в имении князя Трубецкого «Лески». Сам Алексей Владимирович, уехав за год до возвращения Николая Николаевича за границу, оставил им дом со службами и сад. Предупредил: хозяйничайте! Но если что – бросьте сами, - или Коленька, когда вернётся, - всё это к чертям собачьим… А лучше - прикажите спалить. Оно вернее будет. И ни о чём не жалейте: останутся кости – мясо нарастёт…
Они и хозяйничали. Учась когда-то в Смольном, - а старшие даже окончив этот замечательный институт, - они многому были научены. Умели многое. И с удовольствием, как свидетельствуют семейные легенды, занимались хозяйством. Приехав, Николай Николаевич, сходу, увёз их в Старую Гуту к своему другу Рихарду Бауэру. Записался его родственником. И занялся тем, что умел и любил – выездкой лошадей на местном конном заводе. В свои 63 года он оказался молодцом! Наталья Николаевна тоже трудилась - приглашаема была в семьи колонистов, учила их детей французскому, да и «цивилизованным» немецкому с голландским: разговаривали-то они и писали на мешанине из старо-фламандского, старо-швабско-немецкого и некоего благоприобретенного уже в России за 200 лет типично деревенского межплеменного койне. И неплохо зарабатывала. Было-то ей далеко за семьдесят! Бабушка Марфа хозяйничала – хозяйство было огромно. Мама росла беззаботной, казалось бы, сельской нимфой. Только время было жестокое. В 1919 и 1920 гг. прокатилась по Украине волна чудовищных по какой-то тёмной библейской ритуальной жестокости массовых сожжений живьём(!) меннонитов – немцев и голландцев. Волынь ужас этот затронул чуть меньше – жгли, главным образом, многочисленные и многонаселённые колонии Левобережья - в Таврии, на Хортице и под Мелитополем. Но жгли и у Одессы. И у нас – у Винницы, под Житомиром, вокруг Кременца…
Организовывал и направлял убийц Троцкий, подстрекая и провоцируя этот невиданный геноцид, якобы, с целью заставить меннонитов-пацифистов служить в его красной армии. А заодно отбить охоту и у украинского населения уклоняться от мобилизации… Тогда у нас, на Волыни только, погибло их в огне около шестидесяти тысяч… Детей, в основном – их в меннонитских семьях, как у евангелистов, полным полно было! А молодёжь и семейные – эти давно мобилизованы были на разные «общественные» мероприятия. Мама была свидетельницей зверских убийств стариков-колонистов, которых для того люди из местечек пригоняли около двух лет к нам в Гутенские леса…
Свирепствовали в основном комиссарствующие евреи – их в «черте оседлости» было большинство. Узнав, что «наверху» свои – Троцкий, Ленин, Свердлов, Зиновьев, прочая шушера, - в органы ЧК бросились они в 1918 скопом – кланами, семьями, - кагалом, – грабить! Люмпен, в основном, грязная городская и местечковая уголовная шваль. Но и налётчики профессиональные тоже. Бандиты, само собою. А, в общем - сарынь. Бездельники – они «дело» почуяли – возможность моментально обогатиться, обирая население «на законном основании» - «грабя награбленное»! И «с этим лозунгом в сердце», - «поняв» его буквально, - забили собою кадры криминальной большевистской охранки до отказа. А после февраля 1922, - когда ЧК упразднили и организовали ГПУ, – кроме них в этой палаческой машинки вовсе никого не оказалось! И они бесчинствовали, как им психология их воровская подсказывала! Никто же их, кроме своих, не контролировал. Зверствовали, убивали. И всё – ради грабежа, ради захвата «камней», выдирая их вместе с ушами, и добычи золота – этого хоть из тайников, хоть изо рта! К ним, на Юг, спасаться от таких же питерских, а потом и от московских большевиков, бросились все сословия, веками зарабатывавшие царской службой и накопившие честно свои достояния! А там встретили их мерзавцы, которые по приказу главного своего швондера жгли живыми беззащитных соседей! Тех, кто их, бездельников, двести лет кормил и поил! Жгли по всей Украине. И на немецко-голландской «улице» её, в частности, где сопротивления им никто - по религии своей - оказать не мог.
Не мудрено, что когда в 1941 на Украину ворвались немцы, и в Киеве, - как и в тысячах других украинских городов и сёл, - счастливый народ встретил их «хлебом и солью», начался невиданный со времён хмельничины еврейский погром! И уже сама Украина уничтожала теперь всех подряд своих палачей. Виновных. И не виновных тоже. Всех скопом! Тех даже, - а их подавляющее большинство было - нормальных и добрых, - кто тогда, в Гражданскую, и думать не думал кого-то трогать, вообще, обидеть кого-то. Кто не грабил никого и никого не убивал…
Козлы-провокаторы – они ради наживы – снова загнали свой народ на очередную бойню…
Когда мама выросла в 17-тилетнюю красавицу, - да ещё и адлерберговской породы и стати (да и порода Кринке была ой как сильна!), - её «заметил» старший сын Нойборнского колониста Юлиуса Рейнгартовича Кринке - Отто. И Отто - тоже парень «весь из себя» - стал наблюдать за ней. Присматривать. Приходить. Знакомиться с бабушкой и бабой Надей. Начал приглашать её и старых на концерты музыки – там замечательные народные оркестры и солисты были, выступавшие даже в Вене и Мюнхене! Да и известные немецкие и австрийские концертные ансамбли и оркестры, во время гастролей в Житомире, не считали зазорным давать концерты и в колонистских клубах и кирхах. Конечно, бабушка Марфа категорически против была «какого бы то ни было мезальянса». «Чтобы наша Мелитта и…!». Она просто не понимала, на каком она свете. И что за время наступило. Зато понимал Николай Николаевич. И усмехался в усы.
…Ну, Отто ходил-ходил… Ждал-ждал… Мама-то моя будущая была совсем девочкой. И замужество было не первою, - не главной, во всяком случае, - заботой её в девических мечтах.
А у него… Он и через десятилетия любил её, как мальчишка. И берёг, как мог. Кроме того, он и себе знал цену: даже в преклонные года, и даже после сложнейшей операции в Боткинской больнице в критические дни страшной эндокринной болезни гиперпаратериоза, смотрелся он «первым парнем на деревне»!…
А тогда… родитель мой будущий ходил-ходил. Ждал-ждал. И не дождавшись будущей мамы моей «намёка», средь бела дня «закинул тёлку коню на холку». И выскакал махом полста вёрст до Нойборна, где уже ждали их родители его, родня, гости – вся колония, пастор со священником, свадьба… И Николай Николаевич!
Знай наших!
«Ковбои-то – они не только в Техасе или в Голливуде водились!» – с гордостью говорила мама.
Мама счастлива была несказанно от спектакля, устроенного папой! Начиная от «похищения» её «из сераля» и до… самого молодого красавца мужа-кентавра, во время бешеной скачки к их дому в Нойборне не выпускавшего её «из своих железных объятий!»…Мама рассказывала (подумалось, с никогда не прошедшей гордостью) - «С коня сняли меня мокрой насквозь: за те часы скачки папа-то твой будущий не догадался хотя бы один единственный разик спустить меня, чтобы пописать…»… Настоящая, живая жизнь вошла в нищенское житьишко девушки. Вовсе не ко времени пришибленное не пролетарским происхождением и трагической неопределённостью времени. Ну и папа – он тоже был на седьмом небе: такую красавицу засватать! Пройдя с четырнадцати лет огонь, воды и медные трубы почти семилетней бесприютной обозной Одиссеи, когда за каждым несчётным поворотом бесконечных дорог ждала его смерть, да ещё повидав собственными глазами, что комиссарствующие мерзавцы творят с его народом, - как сжигают живыми(!) святых немецких и голландских хлеборобов, мухи не обидевших за полтысячи лет их меннонитства, - он «кое-чего» понял. И, возвратившись, - ни дня не передохнув и не отойдя ничуть от страшных будней и не менее страшных картин пути по облитой кровью земле Кавказа и Украины, кинулся – как в омут – в… науку. Окончил с отличием Сельскохозяйственную Академию. Стал «учёным агрономом». И превратился не просто в наследника своего отца. Но, прежде всего, в главного помощника его и управляющего большим крестьянским хозяйством с конным заводом.
Пошла захватившая его целиком работа, в которой мама была первой ему помощницею: «Королевской выездке» учили её в том же Смольном. А теперь, здесь, - учителем, ментором, - не стареющий родной Николай Николаевич. Между тем, начались и пошли бесконечной чередою конные соревнования и выставки, где Отто представлял и выводил на треки ипподромов новые породы рабочих и кавалерийских лошадей, выведенных и воспитанных отцом его Юлиусом уже не без его участия. Посыпались щедро и призы на республиканских и союзных соревнованиях в Черняховске и Житомире. Трижды получал он почётные дипломы и грамоты из рук Главного инспектора кавалерии Красной армии героя Гражданской войны Семёна Михайловича Будённого, который… недавно совсем, в 1920-м, драпал без задних ног мимо них от польских улан. Дважды получал дорогие и почётные призы от Бориса Васильевича Петровского, председателя ВЦИК Украины. А однажды предстояло ему получить диплом с призами из рук самого… палача - сжигальщика меннонитов Льва Давидовича Троцкого, председателя Реввоенсовета Республики! Но у папы, «вдруг, сломалась» голень. Даже повязка с шиною оказалась на месте. И он на торжества не явился: видеть эту паршивую рожу не мог! Отец же, Юлиус, – он горд был не своими лошадьми, а полем. Пшеницею. На его полутора тысячах гектарах пашни год за годом – засуха ли была, или одолевали затяжные дожди – вызревала регулярно до 60 – 68 центнеров с га(!) - «Золотая Фламандская»! «Твёрдая» пшеница, - уникальный и бесценный продукт, выращиваемый в России т о л ь к о колонистами, - которую всю почти отправлял он в Европу на семена! Это был высший класс колонистской хлеборобской работы. Уже тогда, в 20-х годах, - в свистопляске перемежавшихся «разрешений-запретов» на самоё землепользование, его семья из пяти мужиков, – наёмных работников было всего трое, и те - на конюшнях, – кормила 110 горожан. И это о нём написал в своей книге «Наши колонии» Франц Маркус, учёный профессор, что вот именно не «Золотая фламандская», а такие вот золотые хозяева и составляют золотой фонд крестьянской России. Ведь в то время фермеры-американцы «фуражировали» «всего» около пятидесяти пяти своих городских жителей. И даже сами голландские хлеборобы - «лишь только» – 50 – 60. И призы, что он получал за «Золотую», были ему и пятерым сыновьям его подраставшим (Отто – не в счёт, лошадник) Ленарду, Владимиру, Сергею, Павлику и Фридриху дороже всего на свете!
А по огромному и обихоженному мамой и бабками дому бегали уже и шкодили четверо мальчишек-погодков… Братьев моих старшеньких…
Счастье пришло!
Дальше
|
